Скорее всего именно это и стало причиной, обусловившей две важные особенности его лирики.
Одна из них – в бесконечном разнообразии его жанровой и стилевой клавиатуры и непривычной длине стихотворений, не раз отмечавшихся исследователями. Ко многим версиям, объясняющим, почему, зрелый И. Бродский пишет необычно длинные стихи, почему пробует и синтезирует множество жанров и речевых стилей, можно добавить еще одну: это делает не совсем он. Это, вероятно, происходит потому, что он пытается сделать стихотворение «равнодействующей» или «хо­тя бы вектором», с одной стороны, собственного «я» и регламенти­рующей высказывание нормы (жанр, стиль, «величина конструкции»), а с другой – безграничной свободой, которая открывается в языке.
Когда доминирует «я», стихи остаются традиционными по своей структуре, развертываются по законам лирического сюжета, ограничены традиционным объемом, позволяющим воплотить «мгновение сердечной концентрации» (Гегель). Когда побеждает язык, стиль и жанр становятся безразличны (их нет в языке), открываются бесконечные возможности слова как носителя метафизических смыслов. Поэтому дело совсем не в том, что большие стихи И. Бродского «самой бесконечностью как бы заговаривают, отрицают страх небытия, перспективу вечной разлуки, заливают ее собою, как морем», и «автор одержим идеей заткать, заполнить речевой тканью разверзнувшуюся у его ног пропасть»6. С этой точки зрения слово и вся «речевая ткань» стихов предстают как нечто вторичное, как способ, возможность если не преодолеть, то скрыть («залить», «заткать») сущностное (страх перед конечностью человеческой жизни). Само слово с его возможностями и значениями становится необязательным, потому что основная его функция – «скрыть» нечто. Поэтому в идеале с этой точки зрения стихи И. Бродского должны стремиться к тому, чтобы стать аналогом вокализа – невербализованного выражения состояния.
Между тем никто не сомневается в нагруженности (и даже смысловой перегруженности) слова в его стихах, где в позицию полнозначного слова может быть вынесено служебное, где бесконечные строчные переносы, дробящие синтагму, маркируют трудное, порывистое движение, открывая неожиданные смысловые пласты. Это скорее движение в поисках смыслов и Смысла, движение в бесконечную перспективу языка, за которой теряется значимость собственного «я», конечность и ограниченность которого закрепляется строчными переносами, каждый из которых может оказаться последней точкой жизни «я», но само движение бесконечно.

Отсюда – борьба за слово и со словом («Начнешь это слово в строчку всовывать, а оно не лезет нажал и сломал») и горестные констатации («мысль изреченная есть ложь»).
«Межиндивидуальное», «всеобщее» слово всегда оказывалось шире личного опыта «говорящего» и никак не становилось индивидуальным
И. Бродский остро чувствовал это противоречие: «...перо обладает большей живостью и подвижностью, нежели его (поэта) внутреннее «Я», нежели его душа. Хуже того, ему начинает казаться, что души и перо решительно устремляются в разные стороны»3. И в этой традиционной ситуации И. Бродский то борется с языком, то подчиняется его диктату, со временем все больше примиряясь с тем, что «Не язык является его (поэта) инструментом, а он – средством языка к продолжению своего существования»4.
Мысль эта не так уж нова. Еще И. Тургенев в стихотворении в про­зе «Русский язык» утверждал, что язык велик, могуч, правдив и свободен и не зависит от нас, говорящих на этом языке. Это мы мо­жем впадать в отчаяние, а язык, который неизмерим с нашей суетой, остается великой данностью. Это и дает (как показал А.Б. Пеньковский) Тургеневу уверенность в том, что и народ, вероятно, должен быть достоин данного ему языка («Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»). Однако декларируя, что язык больше не только человека, но и народа, что именно величием языка определяется величие народа, в своем творчестве Тургенев оставал­ся блестящим стилистом, т.е. писателем, для которого язык – спо­соб адекватного самовыражения в слове. Слово в его поэзии и прозе оставалось средством воссоздания авторского мирочувствования.
Тургенев в этом смысле был как бы воплощенным опытом русской поэзии (за исключением футуристов): основываясь на представлениях о безграничных возможностях языка, поэты видели в языке неисчер­паемый ресурс вербализации мирочувствования личности.
У И. Бродского складывалось иначе: он пытался удержать «расходящиеся концы ножниц» между собственным «я» и языком, ведущим поэта за собой. Прикладывая «немалое усилие воли... чтобы придать сти­хотворению подобие если не равнодействующей, то хотя бы вектора этих двух, тянущих в разные стороны сил»5, побеждая или проигры­вая в этой борьбе с языком, он то обретает, то теряет позицию единственного субъекта сознания, Автора, Поэта, носителя истины.

(0822)332864.
Заведующий кафедрой Игорь Владимирович Фоменко.
Страница кафедры в интернете: ktl.nm.ru
Издания кафедры в интернете: poetics.nm.ru
e-mail: p000278@tversu.ruО ДВУХ ОСОБЕННОСТЯХ ЛИРИКИ И. БРОДСКОГО

Бог смотрит вниз. А люди смотрят вверх.
Однако интерес у всех различен.
Бог органичен. Да. А человек?
А человек, должно быть, ограничен.
У человека есть свой потолок.
И. Бродский

После смерти И. Бродского стало очевидным то, что раньше было только ощущением: русская лирика завершила этап своего развития, когда сам характер стихотворения и его структура во многом определялись представлением о том, что есть поэт, При всем разнообразии дарований, эстетических и идеологических пристрастий была одна сущностная черта, объединяющая русских поэтов: вера в мессианство поэзии и особую роль поэта – провидца, гражданина, пророка. На это провоцировала и сама лирика, предназначенная для монологического высказывания отношения к миру, оценки. Поэтому жесткая гражданская (в самом широком смысле)позиция лишь эксплуатировала эту черту. Точка зрения лирического субъекта оказывалась единственно истинной и потому безусловной. Отсюда, в частности, и множество инвектив: от «Поэт, не дорожи любовию народной», «скрывайся и молчи» до «Сейте разумное. доброе, вечное».
Поэт как бы оказывался вровень с Творцом, он был единственным субъектом сознания, воплощавшимся в лирическом стихотворении. Слово (при всем уважении к нему и даже его почитании) было средством, способом воплотить свое мироощущение, свои представлении о жизни. А потому вся сложность состояла в поиске единственно нужного слова, картины, образа, возможно адекватно воссоздающих мирочувствование поэта. Главная задача состояла в том, чтобы найти такие слова или их комбинации, которые передавали бы индивидуально неповторимое отношение к миру, индивидуально неповторимое чувство, мысль. Но в этом же состоял один из парадоксов: чувство, мысль индивидуальны, а в языке есть только общее. «...Слово – межиндивидуально. Все сказанное, выраженное находится вне «души» говорящего, не принадлежит только ему. Слово нельзя отдать одному говорящему. У автора (говорящего) свои неотъемлемые права на слово, но свои права есть и у слушателя, свои права у тех, чьи голоса звучат в преднайденном автором слове (ведь ничьих слов нет)»1 Поэтому «совершенно исключительные переживания» поэта «не находит себе выражения средствами языка, который выразителен только в границах коллективного опыта»2.

 Д.
Теория литературных родов и жанров. Эпика. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 72 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери).
Книга представляет собой курс лекций, прочитанных автором при поддержке Института Открытое общество (Фонд Сороса) в Тверском госуниверситете.
Бройтман С. Н.
Из лекций по исторической поэтике: Слово и образ – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 66 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери»).
В курсе рассматриваются генезис и развитие образа в литературе на протяжении трех больших стадии, выделяемых современной наукой в истории поэтики.

В 2002 году вышли в свет:

Семенова Н. В. Цитата в художественной прозе (на материале творчества В. Набокова): Монография. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение). Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. 200 с.

Русская рок-поэзия: текст и контекст 6. Сб. науч. тр. Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. 173 с.

Яблоков Е. А. Текст и подтекст в рассказах М. Булгакова: («Записки юного врача»). – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. – 103 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери»).

Фоменко И. В. Три статьи о поэтике: Пушкин. Тютчев. Бродский. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. – 40 с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).

Сергеева-Клятис А. Ю., Лекманов О. А. «Рождественские стихи» Иосифа Бродского. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. – 44 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери»).

Бройтман С.Н. Тайная поэтика Пушкина. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. – 110 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери»).

Есаулов И.А. Мистика в русской литературе советского периода (Блок, Горький, Есенин, Пастернак). – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. – 67 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери»).

Тюпа В.И. Художественный дискурс (Введение в теорию литературы). – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. – 80 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери»).
Наш адрес: 170002 Тверь, проспект Чайковского, 70, филологический факультет ТвГУ, кафедра теории литературы.

Козицкая Е. А.
Цитатное слово в газетном заголовке и рекламном тексте: Пособие по спецкурсу. Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 83 с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
В пособии предпринята попытка рассмотреть и проанализировать механизм воздействия цитатного заголовка или слогана на реципиента, функцию цитаты в газетном или рекламном тексте.
Ивлева Т. Г.
Автор в драматургии А. П. Чехова. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 131 с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
Книга представляет собой системное описание текста и паратекста цикла последних чеховских пьес («Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад») и на этой основе реконструкцию авторской позиции Чехова-драматурга.
Доманский Ю. В.
Смыслообразующая роль архетипических значений в литературном тексте: Пособие по спецкурсу. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 94 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение). 2-е издание, исправленное и дополненное.
В пособии по спецкурсу рассматривается мотив в литературном тексте с учетом его архетипического значения. Предлагается методика реконструкции значения архетипа по мифологическому материалу. На основе реконструированных значений строится типология архетипических мотивов в русской прозе XIX века. Рассматривается механизм реализации архетипического значения в предметном мотиве в прозаических произведений Пушкина, Григоровича, Тургенева, Достоевского, Л. Толстого и Чехова. В результате демонстрируется возможность интерпретации литературного произведения с учетом архетипических значений мотивов.
Доманский Ю. В.
Статьи о Чехове. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 95 с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
В статьях, составивших книгу, рассматриваются структура пространства прозы Чехова (на материале рассказов «Гусев», «Дама с собачкой» и «Архиерей»), семантика персонажей в чеховской драматургии («Чайка», «Три сестры») и рецепция чеховских заглавий в текстах массовой культуры: песнях «Похороны шута» А. Башлачева и «Поспели вишни» неизвестного автора.
Тюпа В. И.
Нарратология как аналитика повествовательного дискурса («Архиерей» А. П. Чехова). – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 58 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение, Серия «Лекции в Твери).
Книга представляет собой курс лекций, прочитанных автором при поддержке Института Открытое общество (Фонд Сороса) в Тверском госуниверситете.
Тамарченко Н.

В комментариях даются варианты исполнения по изданным фонограммам. Публикуются фонография и материалы к библиографии по поэтике Александра Башлачева.
Постсимволизм как явление культуры. Вып.3. Материалы международной научной конференции. Москва, 21-23 марта 2001 г. / Отв. ред. И. А. Есаулов. М.; Тверь, 2001. 57с.
В сборнике представлены материалы III международной научной конференции по проблемам постсимволизма, организованной и проведенной Российским государственным гуманитарным университетом совместно с Тверским государственным университетом.
Анализ одного стихотворения: «О чем ты воешь, ветр ночной?..» Ф. И. Тютчева: Сб. науч. тр. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 72 с. (Литературный текст: проблемы и метода исследования; Приложение).
Сборник посвящен анализу стихотворения Ф. И. Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?..».
Мотив вина в литературе: Материалы научной конференции. 27–31 октября 2001 года, г. Тверь. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 193 с. (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
Сборник составлен по материалам Четвертой международной конференции «Литературный текст: проблемы и методы исследования», прошедшей в Тверском государственном университете 27-31 октября 2001г.
Ищук-Фадеева Н. И.
Драма и обряд: Пособие по спецкурсу. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 81с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
В пособии рассматриваются обрядовые истоки драмы как рода литературы; происхождение драматургических жанров и их становление; связь с обрядом западноевропейской драматургии «нового времени» и советского театра.
Ищук-Фадеева Н. И.
Зарубежная литература. ХХ века. Послевоенный период: Пособие. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 117 с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
Автор, основываясь на современных теориях текста, рассматривает зарубежную литературу второй половины ХХ века как единый текст. Выявляя сквозные темы, мотивы и образы, Н. И. Ищук-Фадеева показывает внутреннее типологическое единство литературы этого периода.
Миловидов В. А.
Античная литература. Ч. 1. Литература Древней Греции. Конспект лекций: Пособие. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 66 с. – (Литературный текст: проблемы и методы исследования; Приложение).
Пособие представляет собой первую часть конспекта лекций по античной литературе и посвящено литературе Древней Греции. В пособии дается основной аналитический и интерпретационный материал первой части лекционного курса, а также списки основной и дополнительной литературы для практических занятий и самостоятельного изучения.

Фирсова на домашнем концерте у Дмитрия Винниченко. В концерте
принимали участие А. Шаталин, П. Кондратенко, С. Задерий. Часть песни поется
хором.
29 января 1988 (3.39) – запись домашнего концерта у Марины Тимашевой в Москве.В 2001 году на кафедре теории литературы Тверского госуниверситета были подготовлены и вышли в свет издания:

Литературный текст: проблемы и методы исследования. 7 / Анализ одного произведения: «Москва–Петушки» Вен. Ерофеева: Сб. науч. тр. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 208 с.
Сборник посвящен поэме Вен. Ерофеева «Москва–Петушки» как образцу прозы второй половины XX века. В статьях предлагаются разные подходы, позволяющие, по мнению авторов, относительно объективно понять и истолковать подобные произведения. В заключение публикуется записная книжка Вен. Ерофеева 1974 года.
Драма и театр: Сб. науч. тр. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – Вып. 2. – 199 с.
Во второй выпуск сборника включены статьи, посвященные вопросам теории драмы и театроведения. На материале отечественной и зарубежной драматургии выявляются особенности драматического слова и паратекста, «своего» и «чужого» слова в драме, рассматриваются проблемы межродовых взаимодействий, отношения между драмой и театром.
Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – Вып.5. – 308 с.
Статьи пятого выпуска сборника «Русская рок-поэзия: текст и контекст» посвящены проблемам альбомной культуры рока, аспектам анализа рок-произведений, творчеству отдельных рок-поэтов, социокультурной функции русского рока. В разделе «Материалы» представлены публикация текстов группы «Элизиум», стихи Константина Арбенина и сочинение поэтессы Линор.
Владимир Высоцкий и русский рок: Сб. статей. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 131 с. – (Русская рок-поэзия: текст и контекст; Приложение).
Сборник посвящен различным аспектам соотнесения творчества В. С. Высоцкого и русской рок-культуры в русле генезиса, поэтики и проблематики.
Александр Башлачев: Стихи, фонография, библиография. Составитель О. А. Горбачев. Научный редактор Ю. В. Доманский – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 222 с. – (Русская рок-поэзия: текст и контекст; Приложение).
Настоящее издание включает в себя большинство известных на сегодняшний день стихотворений Александра Башлачева (1960–1988).

А на дожде — все дороги радугой!
Быть беде. Нынче нам до смеха ли?vii
Но если есть колокольчик под дугой,viii

Так, значит, все. Давай, заряжай — поехали!ixЗагремим, засвистим, защелкаем!x

Проберет до костей, до кончиков.
Эй, Братва! Чуете печенками
Грозный смех русских колокольчиков?xiВек жуем матюги с молитвами.
Век живем — хоть шары нам выколи.xii

Спим да пьем. Сутками и литрами.
Не поем. Петь уже отвыкли.xiiiДолго ждем. Все ходили грязные.
Оттого сделались похожие,
А под дождем оказались разные.xiv

Большинство — честные, хорошие.xvИ пусть разбит батюшка Царь-колокол xvi

Мы пришли. Мы пришли с гитарами.xvii

Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл
Околдовали нас первыми ударами.

И в груди — искры электричества.
Шапки в снег — и рваните звончеxviii

Свистопляс — славное язычество.xix

Я люблю время колокольчиков.xxТекст дается по изданию: Александр Башлачев. Стихи. М., 1997 –на основе авторского списка января 1988 года. Текст написан в сентябре 1984
года.
Данный текст представлен в следующих фонограммах:
17-19 сентября 1984 (2.56) – запись В. Алисова и И. Васильева на домашней студии в Москве.
20 октября 1984 (2.16) – запись А. Троицкого в Москве у Сергея Рыженко.
18 марта 1985 (2.50) –запись Г. Зайцева. Концерт, организованный в Санкт-Петербурге Г. Зайцевым и
Севой Гаккелем в пятой аудитории Ленинградского Ветеринарного института, более
известный как“Кочегарка”.
апрель 1985 (2.50) –запись О. Ковриги на домашнем концерте у Марины Тергановой и Александра
Несмелова в Москве.
май 1985 (3.11) – запись на домашней студии А. Вишни для магнитоальбома “Третья столица”. Фонограмма выделяется стуком о гитару. Сопровождается гудением.
4 октября 1985 (3.13) –запись О. Ковриги на домашнем концерте у Е. Егорова в Москве. Фонограмма
сопровождается стуком о гитару.
20 января 1986 (3.43) – запись А. Агеева в собственной домашней студии в Москве.
22 января 1986 (2.35) – запись А. Зачесова в Театре на Таганке в Москве.
15 августа 1986 (4.55) –запись С.

Чуть позднее прозвучит: «Пред кем я давиче так страстно и так низко/ Был расточитель нежных слов!».
Психологически точно выстроена Грибоедовым последняя сцена комедии. Если в ранней редакции герой был объектом чужой ненависти, заведомо неправедной, то здесь он сам обрушивается на других с такой силой, которая несоразмерна их вине. Ведь и Молчалин, подчинившийся романтической прихоти хозяйской дочери из холопского усердия, в этих обстоятельствах «без вины виноватый», и Софья обманывалась, а не обманывала… Характерно, что самая сильная вспышка гнева («Не знаю, как в себе я бешенство умерил!») предшествует разоблачению главного (и единственного) коварного поступка героини: «Сама его безумным называла!». После этого открытия Чацкий лишь утверждается в своей обвинительной позиции. Но если бы Фамусов и не выдал в растерянности секрет интриги, герой все равно не смог бы отнестись к Софье мягче, а к себе самому – более трезво. Никто из грибоедовских персонажей не наделен правом и возможностью сообщить развязке обязательный для комедии «справедливый» пафос.
Трагикомический характер финала «Горя от ума», определившийся в ходе творческой работы драматурга, знаменует чуткость Грибоедова к «внутренней мере» жанра. Не будучи осознанной – по вполне понятным причинам – на теоретическом уровне, поэтика трагикомедии нашла то естественное воплощение, о котором сам поэт сказал, подводя итоги: «Живая, быстрая вещь, стихи искрами посыпались»21.ВРЕМЯ КОЛОКОЛЬЧИКОВ

Долго шли зноем и морозами.i

Все снесли и остались вольными.ii

Жрали снег с кашею березовой.
И росли вровень с колокольнями.

Если плач — не жалели соли мы.
Если пир — сахарного пряника.
Звонари черными мозолями
Рвали нерв медного динамика.

Но с каждым днем времена меняются.
Купола растеряли золото.
Звонари по миру слоняются.
Колокола сбиты и расколоты.

Что ж теперь ходим круг да около
На своем поле — как подпольщики?
Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь — время колокольчиков.iiiТы звени, звени, звени, сердце под рубашкою!iv

Второпях — врассыпную вороны.
Эй! Выводи коренных с пристяжкою,
И рванем на четыре стороны.vНо сколько лет лошади не кованы.
Ни одно колесо не мазано.
Плетки нет. Седла разворованы vi

И давно все узлы развязаны.

О каком-то случайном, непреднамеренном эффекте говорить не приходится, поскольку в авторских переработках финальных сцен прослеживается вполне определенная логика.
В Музейном автографе (сцены 13 – 14-я) расстановка сил такова. Софья, оставаясь во власти комического заблуждения, не замечая даже и теперь недостойного поведения Молчалина («За двери прячется, боится быть в ответе»), энергично отстаивает свою правоту и с новой силой ненавидит Чацкого:
Какая низость! подстеречь!
Подкрасться и потом, конечно, обесславить.
Что? этим думали к себе меня привлечь?
И страхом, ужасом вас полюбить заставить?
Отчетом я себе обязана самой.
Однако вам поступок мой
Чем кажется так зол и так коварен?
Не лицемерила и права я кругом.
Подлинный Молчалин, каким он известен Чацкому (даже без разоблачительной сцены с Лизой, едва намеченной), дискредитирует влюбленную Софью. Пафос ее самозащиты обесценивается и тем, что она приписывает Чацкому коварный умысел, весьма похожий на изобретенную ей самою месть – клевету. Тем не менее Чацкий признает искренность заблуждения изменницы, проявляя немыслимую для других персонажей добродетель. Очевидная злоба Софьи («Так этим я еще обязан вашей злости!») вызывает лишь горечь и благородное негодование. Иными словами, в первоначальном варианте «высокая» позиция протагониста оттенена крайним ожесточением противоположной стороны. Положение главного героя драматично, остальные обречены на жалкую роль: так, душевное состояние Софьи и Фамусова сведено в конечном счете к страху (дочери – перед отцом, отца – перед «княгиней Марьей Алексеевной»). Словом, последний акт в ранней редакции был неоднороден с точки зрения жанровой поэтики.
Н.К. Пиксанов находил, что поздняя вставка в сложившийся план четвертого действия (явление 12-е в окончательном порядке сцен) привела к «спайке разнородных психологических построений»: став свидетелем прозрения и нравственного возвышения Софьи, Чацкий по-прежнему укоряет ее за выбор «милого друга», саркастически рекомендует его будущему тестю и пр.20 Между тем очевидно, что теперь герой занимает не прежнюю (как в тексте Музейного автографа), а новую, куда более жесткую позицию. Психология «оскорбленного чувства» как раз и получает в измененных эпизодах свое убедительное воплощение.
Подслушивая откровения Молчалина, Чацкий испытывает унижение особого рода: удачливый соперник пренебрегает тем счастьем, которого не мог вымолить влюбленный; когда тот признается, что с трудом притворяется нежным («Готовлюсь нежным быть, а свижусь – и простыну»), у Чацкого вырывается возглас «Подлец!».